Вы помните московский февраль? Действо начинается не сра
Вы помните московский февраль? Действо начинается не сразу. Ничего не подозревающая публика занимает места по улицам и бульварам, вползает или шумно выпрыгивает из кафе согласно подсунутым билетам. Накануне в тёмную ночь некто блуждающий морозил, и простите, бронировал места. Крутой ледок возле нашего подъезда уже принял за одно утро три попы и два затылка. Это ужасно! Это больно! Но ангелы хранители бьют по рукам и смеются.Действо начинается с той самой минуты, когда, наоборот, всё грустно. В этом году выпало на 5 февраля 23 часа 43 минуты. Хотя, уверен, что мои стрелки спешат. Возможны варианты. Но на это обращают внимание лишь кофеварки, автобусы и… рукописи. Всегда просыпаюсь заранее, смотрю в отворённое восходом окно. Там облака несутся поверх высоковольтной линии передач. Поверяю себя мыслям. Проверяю. Если первое, что придёт в голову, это гражданин Чу… — сегодня всё полетит кувырком, окажется некстати и кончится вчерашним днём. Если всё-таки — облака — сладко прикрываю глаза… время ещё постоит, ещё опомнится парой лишних строк. И то, что искусство «крадёт у жизни», и то, что поэт не прослойка, а надстройка — всё верно.
Вы помните московский февраль? Его всегдашние перемены? Когда в окно вдруг светит солнечная рампа, слепит глаза, и даже что-то каплет на карниз, а в мыслях уже крик о помощи: что одевают к теплу? Падаешь вперёд, через подоконник, дабы взглянуть на уличный термометр, и в ужасе отпрянув, не веришь глазам своим — явный минус. Все мысли февраля, все действа не спрягаются в общую, целостную картину. Но потом, в марте, пожалеешь о том, что не записал. Помните, как у Шпенглера, которому мысли о математике, культуре, экономике, религии приходили сразу? А потом, когда рукопись спрягала их в логическое построение, — нет, не это было главным. В хаосе дышала рифма, его поддерживал Дух, который появлялся, «где хочет». У поэта или писателя всегда есть выбор — в пользу читателя, логической завершённости восприятия или в пользу духа? Проза выбирает читателя, истинная поэзия — Дух.
Я предложил написать о Ваших стихах — и сам поставил себя в положение прозы. Меня смущает то, что я знаю Вашу поэзию (как мне хочется), но не знаю Вашего читателя. Моё риторическое обращение к нему будет резюме моего вранья Вам, как поэту. Достаточно того, что Вам самой уже привиделось в некогда высказанном мной кратком впечатлении, которым я пытался обратить его (читателя) внимание на строки: «Весь голос — тень / из тени голос вырос…». «Это не просто виртуозная игра, поэтический джаз, но исключительная точность, подробность русского языка, которая гарантирует подлинность переживания и доказывает способность поэта к вдохновенному виденью». Но тогда я знал, к какому читателю обращаюсь. У меня, если помните, была весьма однозначная аудитория — опять же, не Ваша.
Одновременно (февраль месяц) я умоляю, чтобы Вы не лишали меня возможности писать о Ваших стихах. Жить на грани оттенков прозы, обращённых Вами ко мне — вдохновенно в самих истоках переживания. Мой крик души через подоконник прозы.
Россию нынче держит зарубежье
плечи атлантов
бежевым зарубежьем
сотворчеством талантов
безбрежным, без брежневым
отголоском стержневым,
усилием промеж «я ем»
переменой на «я есмь».