Несколько лет -- два или три года --Оказалось нуж
Несколько лет -- два или три года --
Оказалось нужно мне,
Чтобы со всей ясностью,
увидеть все: внутри и вне.
Лежать на снегу, руки
раскинув. На мне: серые лыжи,
синяя куртка и черные брюки.
Видеть лес и слышать звуки.
Так хорошо и без желаний
На жесткий снег спиной назад
Упасть и долго, без движений
уставшими и мокрыми глазами
Смотреть на ветки через небо,
исчерченное мелкими жучками,
Которых нет (но это мелочь),
Не понимать: и от чего так хорошо?
И через несколько лет --
через два или три года --
я в книге, в жестком переплете,
Не помню точно, где, когда.
(У меня нет этой книги, она у знакомой,
у доброй, надолго забыта)
Я вижу фрагмент
"Итак, в эту свою вторую зиму «наверху» Ганс Касторп решил приобрести лыжи и научиться пользоваться ими в той мере, в какой это было необходимо для его замыслов. Он не был спортсменом в силу своей физической организации, к спорту никогда не тянулся и даже не притворялся любителем такового — не в пример многим обитателям «Берггофа», в угоду местному духу и моде глупейшим образом рядившихся спортсменами..."
<...>
"Я буду добрым. Не дам смерти управлять моими мыслями. Ибо в этом и ни в чем ином заключены доброта и человеколюбие. Смерть — великая сила. Перед ней снимают шляпу, склонив голову, стараются ступать неслышно. Она носит почтенные брыжи прошлого, и мы в ее честь одеваемся строго, во все черное. Разум глуп перед нею, он ведь не более как добродетель, она же — свобода, дезертирство, бесформенность и похоть. Похоть, говорит мой сон, не любовь. Любовь и смерть, не стоит сочетать эти понятия, получится безвкусица и пошлость. Любовь противостоит смерти, только она, а не разум, сильнее ее. Только она, а не разум, внушает нам добрые мысли. "
(вид сверху)
Я вижу себя лежащим в снегу,
раскинув уставшие руки,
На мне: серые лыжи,
синяя куртка и черные брюки.
И на лыжне,
в стороне,
в метрах пяти,
будут ждать до конца.