Моим стихам есть простое объяснение. У меня невнятная дикция. Я кар
Моим стихам есть простое объяснение. У меня невнятная дикция. Я картавлю, шепелявлю, язык — как вата. И чтобы быть услышанным, необходимы звуки, которые распоряжаются речью (не располагаются!) гармонично, как в песне. Тональность — это практически весь смысл, который необходим мне и в понимании другого человека.
Когда-то я имел честь слушать одного философа, который заикался. Его многие спрашивали, почему он не исправит дефект речи? Сегодня, при таком развитии медицины, проблема невелика. Имени философа не назову, поскольку не знаю, насколько интересно ему будет упоминание в подобном контексте. Но он только отшучивался: заикание даёт ему лишнюю секунду обдумывать вдохновение. Вы когда-нибудь пробовали бежать по камням, спотыкаясь и получая при этом удовольствие оттого, что успеваете обдумать следующий шаг? Я предположил, что дело вовсе не в обдумывании. Он согласился. Лишнее напряжение помогает ему сконцентрироваться и ещё более глубоко прочувствовать динамику произносимой мысли. Для него слышать себя в тот момент было важнее прочего. Для него это помощь, а не проблема.
Я часто прошу помощи у слова. Чаще, чем произношу слова. Даже по буквам произносимое вдохновение, не делается слаще. Рифмы спасают речь от заблуждений в потёмках восприятия. Есть только один поэт. Он же — первый. Он же — Пушкин. Он же Б, М и А. Ему далеко не двадцать и даже не пятьдесят. Поэтому у 17-летних, таких как Рембо, стихи кажутся взрослыми, а у сорокалетних — такими детскими. Когда Поэта начинают считать от Пушкина, когда рыщут Поэта… впрочем, неважно… он же схима, он же — мера, он же — грань.
Пушкина надо отчитать от поэзии, как по старинке знахарки отчитывают души от нечистых сил. И это не значит, что Пушкин или Поэт, по моему мнению, нечисты. Было место свято, а теперь не пусто. Именами Пушкина и Поэта распоряжаются знатоки, подменившие звуки словами. А ведь слова лучше всего скрывают смысл, заметают следы правды. Ведь недаром влюблённому так трудно решиться на первое слово. Пока он решается на вдохновенную ложь, любовь в нём кипит. А потом разрыв, провал… нельзя высказать, нельзя понять — как это… прекрасно! И надо держаться друг друга. Прорываться сквозь завесу штампов. Идти пританцовывая, спать недосыпая, говорить и заговариваться. Пока слова не посыпятся звуками, не изломаются интонацией, не обретут тона. И любовь, поэзия (что, собственно, одно и то же) не скажут сами за себя.
У меня невнятная дикция. У меня нет смысла в стихах. Но у меня есть интонация, есть тон. И я держусь этой правды, из которой, может быть, и появляются сами собой десяток другой поверхностных смыслов. Мне всё равно чем или кем я буду в следующий момент. Бомжом, менеджером, водителем, мужем, мужчиной или женщиной. Ведь я поэт — а это естественный ход вещей и времени.